«Адвокат зрителя»: интервью с актрисой Чехов-центра Натальей Шарковой
Актриса Чехов-центра Наталья Шаркова. Фото Чехов-центра
Совершенно случайно получилось, что мы разговаривали в канун Дня космонавтики. Но именно в этот день актриса Чехов-центра Наталья Шаркова празднует свой день рождения. Даже как-то не особо удивительно такое совпадение, учитывая ее лучезарную энергетику и бесконечное стремление «хочу все знать».
Среди актеров Чехов-центра она самая «ученая»: после Сахалинского театрального колледжа закончила Санкт-Петербургский университет культуры и Театральный институт имени Б. Щукина (далее «Щука». – Прим. ред.). С 2010 года служит в Чехов-центре. Сегодня в ее жизни режиссура и театральная педагогика занимает больше места и времени, чем актерство. В режиссерском портфолио Натальи — новогодние сказки, спектакли «О, женщины!», «Невельской», «Каштанка». Она ведет авторские тренинги для театралов-любителей, ее часто можно увидеть в жюри фестивалей самодеятельности. В марте с актерами Чехов-центра сочинила театральную викторину «Шекспир. Talk: диалог в пяти пьесах». Сейчас готовит спектакль для особенных зрителей.
А в общем разговор с Натальей Шарковой сложился не только о театре, но обо всем понемногу: про то, сколько занятий могло бы стать альтернативой театру, как человек делает себя вопреки жизненным обстоятельствам, как сохраняет верность семейной истории, как воспитывает детей и на практике расширяет творческую среду на Сахалине…
Наталья Шаркова. Фото Чехов-центра
— Пожалуй, давайте начнем с вашего Шекспира, который вышел одновременно занимательным и познавательным. «Шекспир. Talk: диалог в пяти пьесах» был задуман как введение к трагифарсу «Шекспир. Сон», не так ли?
— Маргарита Красных, главный балетмейстер Чехов-центра. попросила меня придумать некое интеллектуальное предисловие к своему спектаклю «Шекспир. Сон». Поскольку сегодня не все зрители знакомы с его творчеством, биографией, в целом с мировой историей театра. Но не читать же лекцию — зрители бы просто уснули. И я предложила сделать это в формате театральной викторины. В «Шекспир. Talk…» я взяла на себя роль ведущей всей этой истории, а актеры делали то, что хорошо умеют, — играли отрывки из его пьес. Моя идея состояла в том, чтобы в пяти интермедиях показать масштаб Шекспира, многогранность его дара — от трагедии до фарса, раздвинуть временные рамки от XVI века до нынешних дней.
Поэтому в эпизоде «Отелло» Дездемону играет Никита Скавыш, это абсолютная отсылка к шекспировскому театру «Глобус», где все роли исполняли мужчины. «Гамлета» сразу решили сделать нашим современником. Потому что, как писал Алексей Бартошевич, «трагедию о принце Датском можно сравнить с зеркалом, в котором каждое поколение узнает свои черты». В «Макбете» смыслообразующей стала вода — источник жизни, и мы «окунули» утомленного битвой тана в ванну. А «Зимняя сказка», по моему мнению, не что иное, как средневековый мыльный сериал: в нем настолько все запутано, куча персонажей и страстей, поэтому мы сделали его в острокомедийном ключе.
Все, что приходит однажды, откладывается на какую-то полочку в голове — когда-нибудь да пригодится. Например, песню Нино Рота из фильма «Ромео и Джульетта» Дзеффирелли, которой завершается «Шекспир. Talk…», я услышала впервые лет 20 назад, в театральном колледже. Кто-то принес ноты, я сыграла ее, она мне очень понравилась — такая гармония и вместе с тем нотная простота. Нино Рота кажется мне «сказочным» композитором, я иногда использую его музыку в новогодних сказках, и ее никто не узнает. Например, мелодии Рота замечательно «легли» на сказку «Волшебная ночь, или Когда оживали игрушки». По моему убеждению, режиссер должен быть человеком музыкальным. Но если этого нет, то выручают «секретики». Один из них — Моцарт или Чайковский идеально иллюстрируют любую тему. Проверено на себе: если не могу ничего подобрать, на помощь приходит Моцарт, он универсален, тогда как Чайковский с его русской ментальностью более специфичен. Например, в нашем фрагменте «Гамлета» я использовала музыку петербургской группы Shortparis, но монолог Гамлета об отце звучит под Моцарта. Так мне хотелось подчеркнуть космичность сыновьей любви…
На театральной викторине "Шекспир.Talk". Фото Чехов-центра
Когда только начинаю репетировать, все собираю в общую копилку, позволяю актерам делать что угодно. Но потом, следуя принципу Микеланджело, необходимо отсечь лишнее. Как говорят, режиссер — адвокат зрителя. Я всегда стараюсь увидеть спектакль глазами «простого» зрителя. Можно много чего навыдумывать, а зритель будет зевать. Для меня скука — это показатель неталанта режиссера. И меня никто не убедит, что такой спектакль гениален.
— Ваше детство прошло на севере Сахалина, где с театрами, скажем так, негусто. Впечатлила ли вас первая встреча с театром?
— Мне было лет шесть, когда к нам в поселок приехал кукольный театр. Помню, что мне понравилось представление — две кукольные головы скакали поверх ширмы, и еще помню, что хотелось большего. Позже увидела спектакль «Шут Балакирев» театра Ленком. Смотрела и думала: «Какая чушь — театр, как это можно смотреть!..»
— И тем не менее вы стали актрисой.
— Вообще я много кем хотела в детстве стать — попеременно медсестрой, переводчиком, актрисой... Меня в «Щуке» ругали: возьми ты двух человек и с ними работай, что у тебя десять человек носится на сцене? Ну люблю я массовку, больше актеров — больше красок. Это, наверно, связано с тем, что изначально я планировала стать художницей, поехала поступать в колледж искусств на дизайнера, но опоздала. И я пошла в театральный колледж.
В приемной комиссии сидели Андрей Владимирович Кошелев, Лидия Лаврентьевна Шипилова. Помню, Лидия Лаврентьевна зашла к нам в танцкласс перед третьим туром. Она была прекрасна — высокая, стройная женщина в огромных очках, со стильной стрижкой, невероятной энергией, прямо картинка из модного журнала. И я сразу поняла, что в моей жизни появился важный человек. Так и вышло: она стала мастером нашего курса. Запомнилась ее фраза: «Вы должны как-то поразить комиссию». Мы изображали разных животных, кто-то — собаку, кто — кошку, а я — мартышку. И вот я скачу перед комиссией и понимаю: что-то они совсем не поражены. И тогда я запрыгиваю на стол перед ними. У Андрея Владимировича — круглые глаза… Кажется, благодаря этой «импровизации» меня и приняли, иногда сумасбродные вещи мне помогали. Вообще мне казалось, что люди театра какие-то особенные, суперумные и суперкрасивые. Я себя такой не считала, «чайник» как «чайник», ничего почти не читала из школьной программы, в старших классах прогуливала уроки — тянуло на свободу, познавать мир...
— А мне казалось, что у вас комплекс отличницы, правильной девочки.
— Парадокс в том, что после школы швейные курсы я закончила на «отлично», и «Щуку» — с красным дипломом, к собственному удивлению. В «Щуке» была старостой группы, и мне пришлось «блюсти лицо», чтобы быть примером для сокурсников. Как говорил наш мастер Михаил Борисов, «если бы не Наташа и Сережа (с Саратова), нашего курса бы не было». Он это говорил все пять лет учебы, что страшно бесило ребят, а мне было неудобно. На курсе ребята из разных городов, от 20 до 45 лет. Было сложновато, но у меня правило — в каждом человеке увидеть прекрасное. Я вела всю административную работу на курсе, решала разные оргвопросы, научилась лавировать, договариваться, согласовывать. Сначала эта ответственность напрягала, а потом я поняла, что это была шикарная школа работы с людьми для меня, тренинг для режиссера. Все, чему я училась, в жизни помогло. Например, в «Щуке» мы, студенты, все делали сами, и я строчила занавес для учебных спектаклей. Вот бухучет точно не мое, но как-то на моем тренинге была девушка, которая покорила меня трепетным отношением к своим любимым «циферкам».
— Однажды в Чехов-центре была читка текста рэпера Семашкова «Папа», после которой режиссер Даниил Романов предложил всем желающим выйти к микрофону. И вы тогда рассказывали о своем папе…
— Папа был геологом, работал в Охе на буровой, на Пограничном. Лет десять назад я нашла его дневник. Папа начал вести его задолго до встречи с мамой (меня в помине не было), потому что «многое стирается из памяти». Писал, как они работали, ездили в Южно-Сахалинск, что читали и пили, на что тратили деньги. И тут же: «Сегодня слушал Джо Дассена. Восхитительно!». Или: «Прочитал книгу. Скучно». Очень смешно писал о женщинах не скажу какими словами…
Я родилась в Смирных, вторая моя родина — Поронайск. Детство у меня ассоциируется с запахом тополей, невероятным воздухом, солнцем, в Смирных всегда было очень жаркое лето. В доме была куча пластинок, родители слушали Высоцкого, Пугачеву, итальянцев, Modern Talking, я на этой музыке выросла. Сама я пластинки не слушала, телевизор не любила, мне нравилось что-то делать руками — лепить, вырезать, строить. В 11 лет решила, что буду писательницей. Остался недописанным роман про приключения девушки, исписала половину толстой тетрадки. Действие происходило почему-то в Америке. Где именно? Я взяла карту, думаю, надо найти подходящий город с броским названием — выбрала Батон-Руж… Потом в колледже мы стихи писали. Потом худрук Чехов-центра Никита Гриншпун попросил сделать инсценировку для сказки «Морозко». Это был мой сценарный дебют. Гриншпун одобрил и поручил поставить ее. Эта сказка стала моей первой постановкой в Чехов-центре. Ну и потом продолжила писать по разным театральным поводам.
И папа, и мама много читали. Наверно, время было такое — время интеллектуалов. Я помню дома стеллаж, заваленный книгами. Они выписывали «Роман-газету», «Новый мир», моя страсть к путешествиям началась с «Эха планеты». И меня заставляли читать, хотя лет до 10 я этого не выносила. А потом травмировала ногу и полгода сидела дома. Мама приносила мне книги из библиотеки, и я стала читать запоем. Случайно открыла «Мастера и Маргариту», была потрясена и ошарашена. Книга стоит у меня на полке, и никто мне не сказал, что это великая вещь! А нас в это время заставляли читать «Онегина», которого я вообще не воспринимала.
— Кто ж знал, что позже «Онегин» к вам вернется, причем дважды?
В спектакле "Onegin". Фото Чехов-центра
— В музее «Победа» я ставила с ребятами театральный вернисаж «Онегин. Портреты». Хотелось понять, как я взаимодействую в театральном пространстве с Пушкиным. Оказалось, хоть не «на короткой ноге», но мы деликатно дружим с Александром Сергеевичем. А в спектакле Маргариты Красных Onegin я играю одну из девушек. Но когда я — актриса, свои режиссерские вопросы и амбиции сразу же убираю, потому что уважаю замысел постановщика. Нет ничего более ужасного, когда в работу режиссера вмешиваются, как бывает в некоторых театрах. К счастью, в Чехов-центре такого нет. Если у нашего худрука Александра Александровича Агеева возникают замечания, он высказывает их очень корректно. Актеры всегда зажигаются от режиссера, он должен вести их вперед, как Данко. А бывает так — приходит режиссер и говорит: ну, давайте почитаем пьесу. В таком случае мой мастер Борисов говорил: «Почитать я и дома могу», разворачивался и уходил. Если ты для себя не определил, для чего тебе жизненно необходимо ставить ту или иную пьесу, очень трудно увлечь актеров.
— В прошлом году вы курировали совместный проект Чехов-центра и областной научной библиотеки «Острова поэзии», представляющий творчество сахалинских поэтов устами актеров. Что вам открыла эта работа?
Презентация "Островов поэзии". Фото Чехов-центра
— В принципе мне любой проект интересен как испытание себя — что я умею? В процессе работы над «Островами поэзии» пришлось погрузиться в творчество местных поэтов ХХ — ХХI вв., перелопатить массу стихотворений, чтобы подобрать автора каждому из исполнителей в соответствии с его органикой. Стала открытием сахалинская поэзия с ее морским и земным характером — как отражение ментальности островного человека, который живет в гармонии с природой и в то же время может противостоять стихии. Почти со всеми нашими ребятами я раньше работала, с новичками было сложнее, но они тоже «впрыгнули» в проект хорошо. Например, прекрасно чувствует природу поэтического слова Сергей Усов, играющий первый сезон в театре (потом я привлекла его в проект «Шекспир. Talk…», где он озвучил голосового помощника Уилла). С мая прошлого года мы записали 140 видеороликов, которые в дальнейшем, после завершения монтажа, должны будут восприниматься слушателями-зрителями как единое музыкально-поэтическое пространство.
— Кажется, вы еще мечтали стать оперной певицей? Основания к этому были?
— Не знаю. В детстве немножко пела под гитару во дворе, так, три аккорда без проблем. И матершинные песни знала, и романсы. А в театральном колледже мой голос открыла Людмила Михайловна Эрнст, у меня оказалось лирико-драматическое сопрано. Голос у меня от мамы. Она работала детской медсестрой, педагогом и всегда пела, в основном военные песни, я их знала с детства. Ни одно 9 Мая не обходилось без маминых песен на площади в Смирных. День Победы — главный праздник. Так было в родительском доме, так осталось для меня и, надеюсь, будет для моих детей.
Когда училась в Петербурге, родителей уже не было в живых, мне помогали только тетушка с дядей. Жизнь студенческая была голодной, и тут моя подруга Дашенька предложила подработку с детьми в каком-то медицинском центре — немного поиграть на пианино, попеть песенки. Все боятся трехлеток, к тому же это были дети с проблемами общения, один мальчик даже не мог заходить в кабинет. А у меня к тому времени был небольшой сахалинский стаж музыкальной работы с малышами. И через полгода мы увидели улучшение, мама того же мальчика делилась с нами: «Наш ребенок с нами разговаривает!». Теперь я пою эти песенки сыну и думаю: какой же это был прекрасный опыт! Пока Лев любит песенки про козлят, советские мультики, что меня очень радует. Говорит: «Грязнулю» включи», т. е. «Мойдодыр» 1958 года. А Варя их вообще не смотрела. Сейчас, со Львом, мы стали поспокойнее, а у Вари (ей 13 лет) были просто сумасшедшие родители, ужасно тряслись над ней. Она очень похожа на Костю, даже почерк, как у него, — врачи «отдыхают».
— Сложно иметь театральных родителей?
— Варя говорит, что интересно. По ее словам, ей достались адекватные родители, понимают ее, хотя и не во всем, конечно. С Варей мне повезло. Она умеет, в случае необходимости, принимать решения. И, как мне кажется, верные решения.
— Как вы этого добиваетесь?
— Ничему особо мы ее не учили. Дети учатся, глядя на взрослых. Как мы бы ни внушали ребенку про «хорошо и плохо», лучшее — это быть примером детям. Мир очень изменился, и высшая задача для родителей — научить детей в нем жить, вырастить их свободными, мыслящими, самостоятельными. Томмазо Сальвини однажды сказал молодому Станиславскому: «Если у вас нет учителя, будьте сами себе учителем». Эти слова спасали меня в трудные моменты жизни.
— Актерские семьи всегда вызывают у меня ассоциацию «два медведя в одной берлоге». Каков рецепт мирного семейного сосуществования?
— Наоборот, хорошо, что у нас есть точки пересечения. Мне повезло, Костя очень спокойный человек. Мы почти никогда не ссоримся, а если ссоримся, то обычно я виновата. Правда, раньше он со мной во всем соглашался, сейчас не всегда. Рецепт семейной жизни один — нельзя никого переделывать по своему вкусу. Надо только иногда напоминать человеку о всем том прекрасном, что в нем есть.
— Как у вас возник интерес к театральной педагогике, что побудило к этому?
Мастер-класс в Углегорске. Фото Чехов-центра
— Можно считать, что началось все с тех давних времен, когда мы подрабатывали аниматорами, я была Мальвиной, а Костя — огромным далматинцем. Меня приглашали позаниматься с детьми, и мне это нравилось, несмотря на энергозатратность. Со временем я наработала большую практику тренингов и мастер-классов для детей и взрослых — по развитию фантазии, внимания, физике и т.д. Например, в прошлом году в Поронайске вела мастер-класс по режиссуре сказок для руководителей народных театров со всей области. Они сначала были скептически настроены, все-таки у них и возраст, и давно в профессии. Но в конечном счете мы нашли общий язык. Потому что они действительно влюблены в свое дело. А моя задача — дать им новые знания о любимом предмете. Я стараюсь собрать и передать им лучший практический опыт — московский, петербургский, который помогает им не стоять на месте, развивая театр про человека.
У Римаса Туминаса есть спектакль «Минетти», недооцененный, по-моему. Там Владимир Симонов блестяще играет старого актера. И выходит молодой Максим Севриновский, влюбленный клоун, читает монолог Ромео («Роза пахнет розой, Хоть розой назови ее, хоть нет…»), и я рыдаю. Не понимаю, как он это делает, но я знаю, что в этом монологе звучит история самого Минетти-Симонова — несостоявшегося мальчика Ромео… Современные театры много экспериментируют, используют разные спецэффекты, которые уже не всегда действенны. Но зрителя цепляет только живой и честный разговор с ним, только подлинность, эти моменты-вспышки и «делают» театр. Мне сейчас стал интересен сторителлинг — искусство рассказывать истории. Я записываю рассказы подростков, они делятся своими историями, своим опытом, который ты можешь принять или нет. В этом мне видится какой-то другой уровень коммуникации со зрителем — более честной и чистой, здесь театр выходит за пределы театра.
— Через два года согласно государственной стратегии образования в России в каждой средней школе должна появиться театральная студия. Что вы думаете по поводу этой новации?
— Было бы здорово, если бы в школе, где учится моя дочь, был театральный кружок. Для многих ребят сцена становится способом высказаться о том, что их волнует, ведь взрослые их часто не слышат… Вообще мне нравится идея. Лишь бы это благое намерение не повлекло какого-то госзадания для профессионального театра. Но надо понимать, что для занятий с детьми необходимы в достаточном количестве специалисты, которые будут «гореть» своим делом.
— Чем вы занимаетесь в настоящее время?
— Давно мечтала поставить спектакль для слабовидящих детей. И вот наконец благодаря стипендии Союза театральных деятелей России мы смогли начать над ним работу, это абсолютно некоммерческий интерактивный проект. Нас поддержал Евгений Васильевич Коробков, руководитель ДК «Родина», на базе которого идут репетиции. В постановке «Сказки о царе Салтане» участвуют выпускники театрального колледжа Кристина и Святослав Булатовы и другие сотрудники «Родины». Мы создаем для наших особенных зрителей сказочную атмосферу с помощью звуков и тактильных ощущений. Чтобы понять, насколько мы добились нужного эффекта, надо переключить внешнее зрение на внутреннее, и на репетициях я слушаю с закрытыми глазами. Для меня этот спектакль — эксперимент, очень хочется сделать его хорошо. Надеемся показать его премьеру ко Дню защиты детей.
Блиц:
Какой человек Наталья Шаркова?
— Ответственный. Отзывчивый. Доверчивый (сейчас меньше).
Любимые:
— писатели — Бунин, Чехов, Леонид Андреев (очень люблю его «Дневник Сатаны», сделала по нему инсценировку);
— поэты — Пушкин, Шекспир, Ронсар;
— драматурги — Чехов, Шекспир, Коляда;
— театры — Вахтанговский, Английский королевский, МДТ-Театр Европы;
— фильмы — Бергмана, Феллини.
Что читаете сейчас?
— Одновременно несколько книг: «Человек, который смеется», «Униженные и оскорбленные». И книгу о Льве Толстом, думала, скукотень — оторваться невозможно.
Люди, которые стали ориентирами в профессии:
— Римас Туминас, Эймунтас Някрошюс, Дмитрий Крымов.
Идеальный зритель:
— Чувствующий зритель, которому не все равно.
Когда что-то не получается, вы говорите себе…
— «Включи мозги, Наташа!».
Недостатки?
— Не хватает времени наводить порядок дома.
Лучший способ отдыха?
—Обожаю стрелять и, как мой папа, играть в русский бильярд. А вообще - смена деятельности.
В людях больше всего ценю:
— Честность. Порядочность. Красоту. Люди одухотворенные всегда красивы. Если есть мысль — есть красота. А талант можно найти в любом, только надо подобрать ключи.
ДОБАВЛЯЙТЕСЬ В НАШИ WHATSAPP-ГРУППЫ
К ЧИТАТЕЛЯМ
Стали свидетелем интересного события? Сообщите об этом нашим журналистам:
WhatsApp: +7 900-434-15-15
Почта: sakh.kp@gmail.com
И не забудьте подписаться на нас в соцсетях:
- Вконтакте;
Также читайте ИА «КП-Сахалин» в Telegram.